Дни и жизни :: Арест

Заключенный: Альфред Мирек

“29 августа 1942 года в мастерскую комендатуры Министерства связи, где я работал, в конце рабочего дня вошли двое упитанных мужчин в синих фуражках с плоскими большими козырьками, с довольным выражением лиц охотников, не зря отправившихся в лес. Положили молча на верстак, ордер на арест, вяло, привычными движениями обыскали, отобрали бумажник, документы, в том числе и комсомольский билет, так дорого мне доставшийся, и повели через двор на улицу, где стояла черная легковая машина «Эмка». Привезли на Малую Лубянку во внутреннюю тюрьму. ... Допросы проводил следователь Новиков…Допросы проводились только ночью. Следователь с непонятной мне настойчивостью повторял одно и то же: «Будешь говорить, бандит?!» (иногда, для разнообразия – «бандюга»). Чувствовалось, что он не очень точно представлял себе, что должен от меня услышать и что я должен сказать. Мне догадаться об этом было еще труднее, и я молчал. Я хотел одного: чтобы он от меня отстал…При очередном допросе следователь решил расположить меня к беседе другим оригинальным способом: подошел ко мне и внезапно прижал слева к шее горящую папиросу. Круглый шрамчик у меня сохранялся долгие годы как память об этом человеке”.

Предисловие

Советские граждане во время Сталинского режима жили в постоянном страхе ареста, допросов, и тюремного заключения. Арестованные не имели права опротестовать заключение и не могли рассчитывать на справедливый суд. Заключенных приговаривали к расстрелу или годам тяжелых работ в Гулаге.

Movie Transcription

Когда граждане Сталинского Советского Союза ложились в постель, они не могли рассчитывать на непрерванный сон. Громкий стук в дверь в 2 часа утра часто служил началом одиссеи в кошмарные глубины Гулага. Mногие оттуда живыми не возвращались.

Когда стучали в 2 часа утра, только в одном окне всего дома горел свет—в окне арестованного человека. В тесных коммунальных квартирах, ничто не было секретным, и соседи украдкой подглядывали в дверную щель, пытаясь остаться незамеченными, пытаясь избежать той же участи. Испуганные родственники смотрели, как агенты искали изобличающие материалы—что угодно, что выражало бы независимое мышление. Большинство новых заключенных считали, что их арест был ошибкой.

Советские органы действовали непредсказуемо, арестовывали не только ночью, но и днем. Независимо от того, когда происходил арест, специальные фургоны с маленькими тюремными камерами внутри везли новых заключенных к их мучителям в тюрьмы для допросов. Некоторых встречало сокрушительное одиночное заключение. Переполненные камеры, пахнущие потом, мочой, и калом ждали других. Единственную возможность вырваться из тюремной камеры предоставляли длительные допросы, насильственная бессонница, и другие пытки направленные на то, чтобы получить «признания», часто в выдуманных преступлениях. Допросы заканчивались комедией суда, который длился только несколько минут, после чего провозглашался заранее известный приговор. Для многих это был конец—смертный приговор исполнялся практически немедленно. «Счастливчики» садились в вонючий, переполненный товарный вагон с дыркой в полу вместо уборной. Спустя несколько дней или недель, они приезжали начинать свой срок в лагере Гулага, нередко с ослабевшим телом и замутненным сознанием.