Дни и жизни :: Конфликт

Заключенный: Джон Нобль

Однако, неофициально Воркутой управлял другой хозяин. Стальной кулак из 250 блатных, русских уголовников, руководил нашим лагерем. Они держали политических заключенных в крайнем страхе. Восемь уголовников проживали в моем бараке, занимая при этом полки, которые при обычном раскладе вмещали бы более двадцати заключенных. Они занимались тем, что спали, воровали то, что им приглянется, точили самодельные ножи, играли на балалайках, танцевали плашку, представляющий из себя быстрый танец вроде испанского фламенко. Блатные, пассивные профессиональные уголовники, как правило, в районе двадцати лет, отбывали сравнительно небольшие сроки за воровство и убийства. Жизнь начинали в качестве беспризорников. Это были брошенные дети, путешествующие небольшими кучками через всю страну Советов, добывающие пропитание воровством. Они выросли при коммунизме, но не знали ничего о политике, и им было все равно.

Предисловие

В лагерях Гулага, жизнь заключенных была опасной. Страх массового избиения и насилия был основан на реальности. Конфликты происходили между криминальными и политическими заключенными и между представителями разных этнических и национальных групп.

Movie Transcription

Чтобы выжить в Гулаге, заключенные должны были не только бороться в погодой, властями, работой, и голодом, но и с другими заключенными. Подозрение, зависть и жестокость наполняли мир, где узники боролись за необходимые средства для существования. Заключенные воровали еду и одежду друг у друга; они приписывали себе результаты труда других заключенных; они доносили чтобы угодить властям. Они даже насиловали и избивали чтобы удовлетворить жажду секса, власти и насилия. Заключенные должны были быстро оценивать других узников—чтобы выжить, надо было знать, кому можно было доверять. Человек рядом с тобой—доносчик, член преступной банды, враждебной этнической группы, или даже потенциальный насильник? Януш Бардач, узник Гулага во время войны, так отразил дилеммы Гулага: ”’Человек человеку волк.’ Моя мать научила меня этому выражению когда я был ребенком. Теперь эта фраза пронизывала мне сердце каждый день, каждый час, когда я видел как заключенные дрались друг с другом за паек или окурок; я слышал как они матерились, кричали, и стонали; вдыхал запах их разлагающихся, гниющих тел; видел как они умирали. Меня могли принудить лечь на нары и насиловать снова и снова—не мои враги-охранники НКВД, а мои соратники-заключенные. Впервые я понял, как беззащитен я был—мне было всего-лишь двадцать два года, я был один, и все еще слишком слаб чтобы противостоять нападению.”