Дни и жизни :: Конфликт

Заключенный: Джордж Биен

В лагерь Биена и других заключенных доставили в телячьих вагонах. «Уголовники из Советского преступного мира («блатной» в русском слэнге) занимали верхние койки, они скидывали остальных вниз. Уголовники, как и охранники, казалось, привыкли к существующему порядку. Возможно, они родились в тюрьме и были воспитаны государством. Они не могли говорить, не употребляя матерной речи; они постоянно дрались между собой, и с ненавистью кричали на нас, политических заключенных. Охранники поставили уголовников во главу над остальными заключенными и предоставили им право распределять еду. Обеспечив едой себя, уголовники швыряли остатки нам: черный хлеб, селедку и кусочки сахара. У нас не было кружек, так что мы пили из ведра словно лошади. Не успевал один заключенный совершить несколько глотков, следующий уже изо всех сил тянул на себя ведро, так что вода проливалась на пол.»

Предисловие

В лагерях Гулага, жизнь заключенных была опасной. Страх массового избиения и насилия был основан на реальности. Конфликты происходили между криминальными и политическими заключенными и между представителями разных этнических и национальных групп.

Movie Transcription

Чтобы выжить в Гулаге, заключенные должны были не только бороться в погодой, властями, работой, и голодом, но и с другими заключенными. Подозрение, зависть и жестокость наполняли мир, где узники боролись за необходимые средства для существования. Заключенные воровали еду и одежду друг у друга; они приписывали себе результаты труда других заключенных; они доносили чтобы угодить властям. Они даже насиловали и избивали чтобы удовлетворить жажду секса, власти и насилия. Заключенные должны были быстро оценивать других узников—чтобы выжить, надо было знать, кому можно было доверять. Человек рядом с тобой—доносчик, член преступной банды, враждебной этнической группы, или даже потенциальный насильник? Януш Бардач, узник Гулага во время войны, так отразил дилеммы Гулага: ”’Человек человеку волк.’ Моя мать научила меня этому выражению когда я был ребенком. Теперь эта фраза пронизывала мне сердце каждый день, каждый час, когда я видел как заключенные дрались друг с другом за паек или окурок; я слышал как они матерились, кричали, и стонали; вдыхал запах их разлагающихся, гниющих тел; видел как они умирали. Меня могли принудить лечь на нары и насиловать снова и снова—не мои враги-охранники НКВД, а мои соратники-заключенные. Впервые я понял, как беззащитен я был—мне было всего-лишь двадцать два года, я был один, и все еще слишком слаб чтобы противостоять нападению.”