Дни и жизни :: Конфликт

Заключенная: Алла Туманова

Странные женщины окружали меня – грубые, некрасивые лица, полуголые тела с огромными татуировками. Говорили они крикливо, пересыпая речь бранью.Порой мне казалось, что это незнакомый мне язык, половины слов я не понимала. Все эти горластые женщины выглядели старыми, хотя фигуры их и бурное поведение больше говорили об их молодости. Лида шепнула мне, что это блатняжки, воровки, и чтобы я ничего им о себе не рассказывала. Но они и без нашей помощи сразу поняли, что мы «политические.»Меня о чем-то спрашивали , что-то кричали, свешиваясь с верхних полок, но я от этой всей устрашающей картины потеряла дар речи. –Эй, розанчик, так твою мать, не журись, мы не кусаемся! – миролюбиво обратилась ко мне толстая полуголая деваха в лифчике, сидящая на полу. На ее животе при каждом движении извивалась синяя змея – татуировка была сделана мастерски.

Предисловие

В лагерях Гулага, жизнь заключенных была опасной. Страх массового избиения и насилия был основан на реальности. Конфликты происходили между криминальными и политическими заключенными и между представителями разных этнических и национальных групп.

Movie Transcription

Чтобы выжить в Гулаге, заключенные должны были не только бороться в погодой, властями, работой, и голодом, но и с другими заключенными. Подозрение, зависть и жестокость наполняли мир, где узники боролись за необходимые средства для существования. Заключенные воровали еду и одежду друг у друга; они приписывали себе результаты труда других заключенных; они доносили чтобы угодить властям. Они даже насиловали и избивали чтобы удовлетворить жажду секса, власти и насилия. Заключенные должны были быстро оценивать других узников—чтобы выжить, надо было знать, кому можно было доверять. Человек рядом с тобой—доносчик, член преступной банды, враждебной этнической группы, или даже потенциальный насильник? Януш Бардач, узник Гулага во время войны, так отразил дилеммы Гулага: ”’Человек человеку волк.’ Моя мать научила меня этому выражению когда я был ребенком. Теперь эта фраза пронизывала мне сердце каждый день, каждый час, когда я видел как заключенные дрались друг с другом за паек или окурок; я слышал как они матерились, кричали, и стонали; вдыхал запах их разлагающихся, гниющих тел; видел как они умирали. Меня могли принудить лечь на нары и насиловать снова и снова—не мои враги-охранники НКВД, а мои соратники-заключенные. Впервые я понял, как беззащитен я был—мне было всего-лишь двадцать два года, я был один, и все еще слишком слаб чтобы противостоять нападению.”