Дни и жизни :: Пропаганда

Заключенный: Лев Разгон

“О, этот март пятьдесят третьего!...Помните ли вы эту паузу в радиопередачах третьего марта?! Эту неимоверно, невероятно затянувшуюся паузу, после которой не было еще сказано ни одного слова – только музыка… Только эта чудесная, эта изумительная, эта необыкновенная музыка!!! Без единого слова, сменяя друг друга, Бах и Чайковский, Моцарт и Бетховен изливали на нас всю похоронную грусть, на какую только были способны…Я уже не помню, после этого ли бюллетеня или после второго, в общем, ...мы кинулись в санчасть. Мы потребовали от нашего главврача Бориса Петровича, чтобы он собрал консилиум и -на основании переданных сведений – сообщил нам, на что мы можем надеяться…В консилиуме, кроме главврача, принимали участие второй врач – бывший военный хирург Павловский и фельдшер Ворожбин. Они совещались в кабинете главврача нестерпимо долго – минут сорок. Мы сидели в коридоре больнички и молчали. Меня била дрожь, и я не мог унять этот идиотский, не зависящий от меня стук зубов. Потом дверь, с которой мы не сводили глаз, раскрылась, оттуда вышел Борис Петрович. Он весь сиял, и нам стало все понятно еще до того, как он сказал: “Ребята! Никакой надежды!!” И на шею мне бросился Потапов – сдержанный и молчаливый Потапов, кадровый офицер, разведчик, бывший капитан, еще не забывший свои многочисленные ордена…”

Предисловие

Жестокость условий жизни и работы в лагерях оставалась незамеченной, в то время как советские власти представляли Гулаг гражданам страны и узникам как прогрессивную и воспитательную систему заключения. Плакаты развешанные в лагерях провозглашали труд—любой ценой—героическим и почетным вкладом в построение советского государства.

Movie Transcription

Лозунги над многими воротами Гулага провозглашали: “Труд в СССР есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства.” В бараках, плакаты кричали, “Слава Сталину, величайшему гению человечества.” На рабочих местах, лозунги призывали, “Больше золота для страны, больше золота для победы!” Эти лозуги о славе социализма, о героизме советского труда, и о возможностях перевоспитания и реинтеграции в советское общество плохо сочетались с атмосферой смерти и лишений. Миллионы которые вышли из Гулага живыми осмеяли бы предположение что их перевоспитали. Многие скорее бы употребили такие понятия, как “травмировали,” “ожесточили,” или “изувечили”—слова которые не употребляли в пропагандистких плакатах.